Историк и самая известная из переехавших в Португалию россиян, Тамара Эйдельман, дала интервью Ирине Шихман для ее канала «А поговорить?». Вот ее слова — о ее болезни, португальских врачах, языке, треске и Джеймсе Бонде из Эшторила и многом другом.
Тамара Эйдельман — историк, дочь писателя и пушкиниста Натана Эйдельмана, сорок лет проработавшая учителем истории в московской школе № 567: пришла туда в 1982-м, чтобы, как она говорит, «рассказывать детям правду про советскую власть», выпустила последний класс в 2021-м. В 2019 году сын Митя Алешковский и невестка уговорили ее завести ютуб-канал, сейчас у него больше миллиона подписчиков, а вокруг вырос продюсерский центр: лекции, поездки, квизы, книжный и киноклуб. В России ее объявили «иностранным агентом» и заочно приговорили к восьми годам. А в Португалии ей пришлось пережить тяжелую борьбу с онкологией. Сейчас кажется все позади, но официального подтверждения этого нет.
О том, как узнала о болезни
Я решила пройти чекап. Все врачи меня проверяли, и выяснилось, что у меня полипы. Полипы — это легкая штука, удаляется, и все. А я все время уезжала. У нас же «поездки с Тамарой Эйдельман»: я все время куда-то уезжаю, потом приезжаю, и у меня съемки. И где-то год прошел с момента, когда мне сказали про эти полипы. Через год, когда их удалили, гистология показала, что там что-то не то. Я пришла к следующему доктору, который должен был меня оперировать, и сказала: а если я сначала в Японию съезжу?
Но они все говорили: знаете, мы так рано захватили, сейчас все вырежем, и больше ничего не надо будет делать. В самом конце ноября вырезали все, что могли, но оказалось, что все-таки там был метастаз. Сделали биопсию и сказали, что надо и радиологию, и химию.
Ну, значит, будем лечиться. А что, лежать и плакать?
Я в очередной раз обращусь ко всем с призывом: проверяться, проверяться и проверяться. Потому что я могла про это узнать на год раньше.
Как выжить физически
Было 27 облучений. С понедельника по пятницу, потом выходные, потом снова. У меня подругу лечили в 2000 году, ее облучали, облучение накапливается, и через полтора месяца у нее начались страшные боли — она кричала так, что, наверное, во всей больнице слышали. И я, услышав про 27 сеансов, все ждала, что будет больно. Но не было. У меня не было ни болей, ни страшной реакции — ни на радиологию, ни на химию.
Повезло, что это не полвека назад и даже не тридцать лет. Лечение рака сейчас делает огромный прогресс. Мне даже интересно было, как лечат, какие процедуры. Я в очередной раз прониклась уважением к ученым.
Я всегда приходила на химию с компьютером. Пять часов — хоть немножечко поработать. Во время облучения было еще две поддерживающих химии, легких, и я прямо оттуда выходила на созвоны, урок португальского был. А когда пошла серьезная химия, это стало уже невозможно. Лежу, компьютер на пузо положила, работаю. Даже лекции записывали.
Я думала, что 3 июня у меня последняя химия, и после четвертой я уже буду порхать. Нет, так не бывает. Выяснилось, что каждая новая химия накладывается: после первой ничего, после второй похуже. Я очень легкомысленный человек. Лежала в постели, потому что тяжело, и обдумывала: между второй и третьей химией у меня три недели перерыва — я же успею смотаться по Камино до Сантьяго? Я же не обязана идти до самой Компостелы, пойду по Португалии, по берегу моря. Начала уже прокладывать маршрут. Потом встала, чтобы дойти до кухни, и говорю сама себе: вообще, о чем ты думаешь? Ну, в следующем году пойду. Сертификат у меня уже есть — его дают, если прошел больше ста километров, а от границы Португалии с Испанией там как раз сто с лишним. Мы с подругой три года назад это прошли, и два сертификата висят на стене.
Когда начиналась химиотерапия, мне сразу сказали: мы не можем предсказать, какие у вас будут побочные эффекты, но волосы выпадут точно. Первую неделю ничего. А потом это началось буквально за несколько часов. Утром ничего нет, днем я куда-то еду, провела рукой — а у меня на руке волосы. Мне всегда нравились мои волосы. И меня раздражало, что когда я ночью подкладывала руку под голову, вместо мягких волос там была холодная лысина.
Париков не ношу, во-первых, жарко. Один раз надела — у меня раз в две недели онлайн-квиз, и был квиз, посвященный ведьмам. Я взяла у внучки реквизит для Хэллоуина, шляпу, красный парик, и вела квиз как будто из пещеры ведьмы.
Как выжить психологически
До депрессии я не дошла. Но после второй химии началась бессонница. До этого, наоборот, был такой свинцовый сон все время, и днем засыпала, и ночью. А тут вдруг перестала спать — до трех, до четырех, или засыпаю и через час просыпаюсь. Хожу, брожу, ем. И параллельно началось, что по любому поводу плачу, обижаюсь. Притом что я вообще считаю, что у меня железные нервы. Поводов для слез сейчас, понятно, очень много, но это по совершенно дурацким. Лежу ночью и вспоминаю, что мне друг сказал 35 лет назад, как он меня обидел, и надо было ему, гаду, тогда вот это ответить. Ссора давным-давно забыта — и вдруг выплывает. Потом наоборот: бабушки моей нет уже сорок лет, а я вспоминаю, как же мне не стыдно, и начинаю плакать. Странные вещи происходят. Психологическая помощь понадобилась только сейчас.
От родных мне было нужно одно — чтобы они перестали психовать. Я приехала к сыну, он мрачнее тучи, орет на всех. Говорю: перестань, успокойся. «Как я могу успокоиться, у моей матери рак, ты мне говоришь?» После этого я их стала строить. Мне что-нибудь говорят, я отвечаю: у меня тяжелое онкологическое заболевание. На что Митя сказал: ага, ну создай чат в телеграме «Иностранные агенты с раком».
Мне сказали по телефону: ну, знаете, у вас рак, надо приходить. «А вы сейчас где?» «Как приедете, приходите сразу». Никакие психологи рядом не стояли. Сейчас так везде, в России тоже. А я помню, у Солженицына в «Раковом корпусе» человеку говорят: у вас нет рака, — и врачи его в этом поддерживают. У Сьюзен Зонтаг есть эссе о болезни, начало 70-х: в XIX веке суперболезнь — туберкулез, вокруг которого культурные мифы, а в XX — рак. Она пишет про Америку, и это совершенно пересекается с тем, что я помню из детства. Болезнь, окруженная какой-то магией: ты ее назовешь — и к себе притянешь. Поэтому я подумала: как здорово, что я стала про это писать. Я была потрясена, сколько знакомых, причем довольно близких, вдруг мне пишут: я тоже лечусь. А вы знать не знали. Одна женщина, которая часто ездит в наши поездки, написала: знаете, у меня чуть ли не четвертая стадия. Я восхищаюсь ее мужеством, что она ездит по странам. Но она никогда ничего не говорила про свою болезнь.
Теперь всегда думаешь. Ухо зачесалось — наверное, что-то. Сейчас какие-то странные ощущения в большом пальце на ноге, и я размышляю. Такая, конечно, подлая болезнь.
О португальской медицине
С одним таксистом я все пыталась с ним на португальском, а он переходил на английский и объяснял, что двадцать лет жил в Америке и как ему там нравилось. Я говорю: а чего же вы вернулись? А он говорит: заболел раком, а здесь так хорошо лечат. Португалия действительно известна — особенно почему-то рак поджелудочной, тут большой центр.
Понятно, что в государственных учреждениях очереди. Но в моей португальской группе есть женщина, у которой дочку, пятнадцать лет, увезли в государственную больницу. И она говорит: там все было прекрасно. Привезли, и сразу спрашивают: а кто из вас с ней останется на ночь? Она: а что, можно остаться, когда ей пятнадцать лет? А ей отвечают — «Конечно, а как же она тут одна будет?».
И все вежливые. Не просто вежливые — доброжелательные. Ладно врачи, но девушки на ресепшене. У меня травма еще с советских времен: я бегу, опаздываю на полчаса, думаю, сейчас убьют. И они улыбаются и говорят просто: «Здравствуйте». Они все какие-то очень приятные.
Португальские врачи, по моим наблюдениям, всегда оптимистичны. Я в феврале, еще в начале лечения, спросила: у меня запланирована в конце октября поездка в Мексику, я могу это сделать? «Ой, — сказала она, — да вы вообще про нас забудете». Не знаю, посмотрим. Но они все время говорят: живите нормальной жизнью. Что я и стараюсь делать.
О португальском языке
Я очень стараюсь, давайте я так скажу. Очень-очень стараюсь. Я училась во французской спецшколе, а португальский, как ни странно, очень близок к французскому. Все думают, что к испанскому, но грамматические структуры похожи на французский. Если знаешь несколько романских языков, дальше проблем нет. Я специально покупаю книжки по истории Португалии и спокойно читаю их на португальском.
Со всеми португальцами я стараюсь говорить на португальском. Во-первых, у меня практики мало. А потом — они же португальцы, почему они обязаны говорить со мной по-английски? При этом далеко не все могут. И они ужасно довольны. В зубной клинике, куда я хожу, молдавская медсестра сказала: я три года здесь работаю, и вы первый человек, который пытается говорить на португальском, а не на английском.
Невестка мне говорит: перестаньте говорить с врачами по-португальски, вы ничего не поймете. И вот когда мне объясняли, как будут лечить, я поняла так: сначала надо прийти и порепетировать. Она очень подробно объясняла, и я решила, что меня в этот день облучать не будут, а будет какая-то «атака», я приду, лягу, наверное, в какой-то позе, и буду учиться, как в ней лежать. Специально для этого приехать, а на следующий день начнем. Думаю: ну и порядочки у вас тут, ну ладно. Потом спросила у своей учительницы португальского: какую-то атаку собираются делать. Она тоже не поняла: атака, атака. А выяснилось, что это КТ — компьютерная томография. Сначала сделают КТ, а потом будут облучать. А я уже представила себе какую-то дикую позу.
Вопрос «where are you from?» — он действительно непонятен. В Чили мы шли с группой, и какая-то женщина, гид, как я потом поняла, подошла и спросила: where are you from? Я сказала: from Portugal. И она заговорила со мной по-португальски, потому что была из Бразилии. Вышло неудобно.
Картошечку жарю (про бакаляу)
Любимое португальское слово — бакаляу, конечно. Соленая треска. Меня не устает поражать, что люди, которые живут на берегу этого прекрасного океана, где столько свежей рыбы, вывозят из Норвегии эти куски, которыми убить можно, — соленой замороженной трески. Мы как-то поехали в супермаркет 23 декабря, там лежали горы этих кусков, и один был трогательно перевязан красной ленточкой. На Рождество все едят бакаляу. Они называют его «старый друг». Португальская хозяйка должна знать 365 способов его приготовления. При Салазаре, когда шла эта жуткая война в колониях, от армии освободиться было очень тяжело, список профессий был крошечный. Но если ты рыбак и ходил в Гренландию ловить треску — тебя освобождали. Национальная рыба, национальное достояние.
Я, если готовлю, то борщ, картошечку жарю. А это все — нет.
Об Эшториле
Это замечательное совершенно место. Тихо, близко к океану, пляжи. Но еще у него очень интригующая история. В конце XIX века королевская семья проводила лето в Синтре — там всегда намного прохладнее, чем в Лиссабоне. Потом им надоело: живем в горах, будем жить у моря. И они переехали в Кашкайш, который тогда был рыбацкой деревушкой. Раз там живет королевская семья, приезжает весь двор, и это становится модным местом. В 10-е, 20-е годы был такой человек, Фаусту де Фигейреду, который задумал сделать в Эшториле курорт и казино. Построили огромное казино — мы тут считаем, что второе по размерам после Монте-Карло. Вокруг стали строить отели, дворцы. Самый знаменитый — отель «Паласио», гигантский.
И в «Паласио» жил двойной агент серб Душан Попов. Его завербовали немцы — вроде как сказали, что убьют семью в Белграде, но мы не знаем. Он пришел к англичанам: давайте я буду им подсовывать фальшивки. Его имидж был богатого коммерсанта, поэтому и с тех, и с других он брал кучу денег — должен же вести соответствующий образ жизни. У английских разведчиков у него было прозвище «трехколесный велосипед», потому что он вечером всегда уходил с двумя девушками. С немцами договоренность была такая: он приходит в номер, там знак, идет на рулетку, там стоит секретарша его немецкого босса, с которой у него тоже роман, и ставит определенные цифры — это дата и час встречи. А куратором с английской стороны был некто Иэн Флеминг, которому очень не нравилось это легкомыслие. И вот разведка выдала Попову 80 тысяч фунтов, неописуемую по тем временам сумму. Он идет в казино и видит, что за ним плетется Флеминг — говорят, всегда пьяненький, не знаю. Понимает, что тот идет его контролировать. И так разозлился, что все 80 тысяч поставил на рулетку. И видит, что куратор сейчас помрет. Спасло британскую разведку только то, что казино должно было уравнять ставку, а у них не было столько денег. Считается, что в этот момент родился Джеймс Бонд. В смысле — «Казино Рояль». Так что если вы будете в Нормандии, и вам в Довиле будут вешать лапшу на уши, — не верьте. Джеймс Бонд был задуман у нас.
В отеле «Паласио» есть бар, который так и называется — «Бар шпионов». И в меню, естественно, коктейль Бонда, shaken not stirred. Мне почему-то казалось, что это такая рюмочка. Я заказала, и мне принесли вот такой стакан. Тут я поняла, как был крут Джеймс Бонд. Потому что, когда я его выпила, я с большим трудом дошла до дома.
Начинается Вторая мировая, а Португалия нейтральная. Масса беженцев со всей Европы пробирается сюда — то, что Ремарк писал в «Ночи в Лиссабоне», там действие как раз в Эшториле. Тут есть свой герой — Ариштидеш де Соза Мендеш, консул в Бордо, у границы с Испанией. В 40-м году было указание: особо-то не давай. А туда приехали все — Дали со своей Галой, коммунисты, евреи. Он пообщался с каким-то раввином с кучей детей, сказал: я не имею права выдать вам визы. Потом ушел, три дня просидел в комнате, — так гласит легенда, — вышел и говорит: даем визы всем. И поставил штамповать всех сотрудников консульства, этого раввина и своих детей — а у него их было восемь. В этот момент, когда люди трясутся за свою жизнь, явилась его любовница и стала выяснять отношения. Нашла время и место. Когда в Португалии поняли, что что-то не то, написали: с визами из этого консульства не пускать. А он еще доехал до пропускного пункта и своим авторитетом успел пропихнуть группу.
В Лиссабоне жить было дороже, и беженцы селились в этих прибрежных местечках и ждали виз в Англию, в Америку, — все боялись, что Гитлер вторгнется. А одновременно, как в любой нейтральной стране, шла борьба разведок. В «Паласио» жили английские и американские офицеры, а рядом был немецкий отель «Атлантик» — сейчас на этом месте «Интерконтиненталь» — и там жили немецкие. Все встречались в казино, кто-то заказывал гимн или немецкие песни, случались конфликтики. Хозяева виллы Монсеррат в Синтре с гордостью рассказывают, это прямо на видео записано, как приглашали к себе немецких дипломатов и специально при них говорили фальшивые вещи, чтобы ввести в заблуждение.
После войны итальянцы свергли короля — «майского короля» Умберто, который пробыл на троне один месяц. Он приехал сюда, жил в Кашкайше тридцать с чем-то лет. И каждый день выходил на пляж в черном костюме. Представляете? Потому что носил траур по своей стране, которая его выгнала. И даже когда произошла кубинская революция, диктатор Батиста, укравший 300 миллионов долларов, помыкался туда-сюда — ни одна латиноамериканская страна его не оставляла — и в конце концов приехал сюда. Тут все прямо… Совершенно удивительно.
О работе
Отдыхать я, к сожалению, совершенно разучилась, и это меня огорчает. Открыла для себя пазлы. Но у меня прямо ломка, если я не работаю. Суббота, воскресенье — работаю. Июль теоретически считался отпуском после лечения. Ничего вообще не буду делать. Да, но надо бы лекции записать, потому что осенью много буду ездить. Ну хорошо. Да, квиз — значит, за месяц два квиза надо подготовить. «Одиссея» выходит, мы просмотр устроили. В общем, июль прошел бодро. Сын все хочет устроить мне цифровой детокс, отправить куда-то и отнять компьютер и телефон. Но я боюсь, что не выдержу.
Я вышла из реанимации, из наркоза, лежу, пишу какой-то текст, но много не могу, потому что наркоз еще действует.
Зачем мне эти лекции? Я за последние годы столько раз услышала, что мой голос помогал людям не впасть в депрессию. Я получаю очень много писем из Украины. Люди приходят на лекции и говорят: вы мне помогли избавиться от ненависти к русским. И это меня, знаете, так окрыляет. А с другой стороны, есть более примитивный ответ. Вот я что-нибудь прочитаю — и хочется же всем рассказать. Мне нравится рассказывать. И потом, все учителя — энергетические вампиры. Мы сейчас разговариваем, и я пью из вас энергию. А если сидит зал — это же вообще. Если учитель будет энергетическим донором, то через месяц он будет тряпочкой. Я много раз шла в школу, заливаясь слезами из-за какой-нибудь несчастной любви, — и потом раз, и все. Как на байдарках: оттолкнулся от берега, и все проблемы остались на берегу.
Митя умеет уговаривать. Это был 19-й год, и мне казалось, что ютуб — это либо рок-звезды, либо супер-профессора, либо девочки, которые распаковывают коробки. При чем тут я? Первый человек, который подписался на мой канал, был Алексей Навальный. Ну, Митя его попросил, конечно.
О семье и внучках
Я никогда не хотела ставить свою жизнь в зависимость от своих детей. У моей мамы это было очень сильно: у меня не будет отдельной жизни без вас. А теперь мы все время вместе. Дочка живет ближе, так я почти каждый день у них ужинаю. Митя говорит, что для него сейчас самое важное — семейные отношения. Очень все сильно изменилось тут, в миграции. Может быть, это значит, что я лезу в их жизнь. Но у меня есть вещи, от них не зависящие. Например, работа — хотя работаем мы вместе с сыном и невесткой. Друзья, подруги, выпускники. Большой кусок самостоятельной жизни.
Мне очень нравится работать с Митей (Алешковским), хотя это не всегда просто. Когда мы расходимся во мнениях с ним и с невесткой — начинаем спорить на повышенных тонах. Но, слава богу, сохраняем хорошие отношения. Митя может пробить любую стену.
Я как-то очень переживала по поводу того, что внучки будут португалками и русский станет неродным. Была такая дурацкая мысль: как же мои внучки не прочтут «Капитанскую дочку»? Потом мне кто-то сказал: ты думаешь, в России сейчас дети способны прочесть «Капитанскую дочку»? И потом, я видела очень много эмигрантских детей и знаю: чтобы они хорошо говорили по-русски, это борьба. Я знаю разные примеры в Америке и в Израиле, когда в подростковом возрасте дети просто отказываются и стесняются родителей.
После сорока лет общения со своими детьми и сорока лет работы в школе я научилась: это наша очень большая ошибка, когда мы хотим, чтобы дети были как мы.
